Сколько себя помню, столько люди называли меня красивым. Мама поправляла воротник рубашки, целовала меня в щеку и говорила, что у нее самый прекрасный сын на свете. Все родственники восхищались мной, нахваливая каждую черту лица. Когда я пошел в детский сад, со мной хотели дружить даже девочки из старших групп. В школе я потерял девственность раньше всех. Ко мне приставал даже физрук и преподавательница по черчению.

Сколько себя помню, столько я считал себя вещью. Я целовал одноклассницу на скамейке рядом с школьным футбольным полем. Я терпел, когда в мужской душевой меня тискал капитан нашей команды. Он был самый популярный в школе, хотя, я был, конечно, красивее. Его боялись, а меня хотели. Я носил свитера от Raulph Lauren и выглядел безупречно, а он курил несмотря на предписания тренера, постоянно ходил в наушниках и небрежно пританцовывал. Между прочим, тоже абсолютно безупречно. Мы не встречались, но каждый раз когда он проходил мимо, то незаметно проводил рукой по моей заднице. Я любил его, но мы почти не разговаривали. Я просто не знал, как выразить свои чувства и молча целовал его в шею, как какая-то разучившаяся нормальному общению проститутка.

Мы расстались, точнее закончили школу и разъехались по разным странам. Его родители запихнули в Калифорнийский университет, а я поехал учиться в LSE. Мои старые свитера потеряли свой вид, и я накупил почти таких же, только из новых коллекций, ну и еще море ненужных вещей. Иногда ночью, сидя за столом в единственной круглосуточной закусочной по близости, я вспоминал школьные годы. Ничего не изменилось.

Торчать только в одном университете и убивать время на задания и проекты, мне было невероятно скучно. Я даже пытался работать. Стажером в офисе, администратором в спа-салоне, и даже ради смеха, официантом в одном из неплохих ресторанах города. Но я был слишком красивым, чтобы работать, а еще совсем не умел отказывать. Меня поимела половина коллег женского пола с каким-то нездоровым чувством удовлетворения в глазах. Я не умел отказывать и мне надоело.

Однажды я сидел за барной стойкой в легендарном Soho. Это вас не пускают, а я прохожу без очереди. Не хочу описывать свое состояние. В общем я довольно плохо сдал экзамен по макро-экономике, поругался с мамой и она погрозила, что если я еще раз попаду впросак, то никаких больше денег она мне на кредитку переводить не будет. Я наперед знал, что непременно облажаюсь и на следующем экзамене, поэтому не знал, как с ней договориться.

После трех Лонг-айлендов в купе с пачкой сигарет, мне стало немного повеселее. Сегодня ночью было довольно живо, и я решил, что стоит потанцевать, ведь я пришел совсем один. После парочки облапаных мною девиц и нескольких сотен калорий, растраченных на танцполе, я понял, что сегодня не будет ничего интересного и можно ехать домой спать или сокрушаться по поводу и без повода, сидя на диване в холле, ожидая пока кто-нибудь не составит мне компанию на остаток ночи.

На улице было довольно холодно даже для сентября, кардиган толстой вязки не спасал, и думаю, я выглядел довольно жалко, рассчитывая поймать такси. Когда рядом со мной остановился голубой Bentley – вид редкий, но знак смерти и боли, к слову сказать, я не спешил в него садиться и делал вид, будто его тут и вовсе не было. Возможно, покажется глупым, но однажды я услышал о том, как жена какого-то нашего футболиста погибла именно за рулем такой машины, я стал боятся сочетания голубого и этой марки. Вдовец говорил, что она очень гордилась своей машиной, прежде чем отбросить коньки. Это вселило в меня почти детский ужас. Голубой Bentley для меня вроде Гримма из третьей части Гарри Поттера.

- Так и будешь стоять?

Он сразу обратился ко мне по-русски, даже по-московски, хамовато растягивая букву «а», как к уличной проститутке, хотя, я тогда так и выглядел судя по всему. Он не улыбался, но в его лице не было ничего пошлого или действительно злого, только непонятная усталость и раздражение. Голубая тачка представительского класса в Лондоне? Я сразу должен был понять, что такую безвкусицу может выбрать только соотечественник. Слишком очевидно, как он узнал во мне «своего». Это высокомерие на лице передается с молоком матери и не выводится никаким образом. Тут не поможет ни привитый вкус в одежде, ни «гибрид» в качестве средства передвижения, ни жена норвежка. Рыбак рыбака видит издалека.

- С папочкой своим так будешь разговаривать.

Парень скривил лицо в гримасе, но по газам не вдарил, продолжил стоять, причиняя, кажется, кучу неудобств половине улице. Он просто ждал и уже даже не смотрел на меня, а с отсутствующим выражением лица водил по экрану своего телефона. Лучше поеду на вонючем такси, чем выставлю себя каким-то мальчиком для съема перед публикой, которая тусуется в Soho.

Еще совсем недавно довольно теплый кардиган, теперь казался мне прозрачной накидкой стриптизерши, если судить о его согревающих свойствах. Зубы отплясывали лихой ритм, и если постараться, то можно было бы сплясать под их стук отменную чечетку. Такси и вовсе забыли о прямой цели своего существования. Из этой ситуации, наверное, надо было как-то достойно выйти, но я наплевал и сел к нему. Проклинал себя за то, что не надел что-нибудь потеплее, но в итоге открыл эту чертову голубую дверь машины смерти.

Он даже не взглянул, а я протянул ладонь с двадцатью фунтами. Достойная цена для такси, почти что по прайсу.

- Это ты типа сразу сдача, да? Сколько я тебе должен? Сотню или две? Я думал, за ночь чуть больше будет.

- Ха – ха – ха. Ты так остроумен, что меня сейчас вывернет прямо на твои божественные сидения с обивкой из кожи питона или какого-то другого беспонтового дерьма.

Парень пожал плечами, мы поехали. Он был из тех тошнотворных папенькиных сынков, которые мнят себя на вершине мира, ни имея ни образования, ни адекватного осознания своего места в этом мире, в общем, ничего. Но у него не было тормозов, я видел все наперед. Этот идиот получит все, если послезавтра не перережут какие-нибудь арабы с целью снять с него эксклюзивный Rolex на левой руке. И это в такие-то годы, не думаю, что он знаком с понятием меры или малейшей скромности, но это не отталкивало. От него вообще ничего не отталкивало.

Город никогда не спал, в этом мы похожи. Тонированные стекла были вроде как запрещены, но он поставил, несмотря на то, что не являлся ни Дэвидом Боуи, ни даже какой-нибудь Кэтти Пери. Мы просто двигались вперед, поворот за поворотом, он даже не смотрел на светофоры, потому что заранее знал, что ничего кроме зеленого цвета там не увидит.  Так и было.

Потом он решил нарушить тишину какой-то музыкой из магнитолы. Кажется, нечто подобное распевали черные парни на вершинах хит-парадов MTV. Не Кэтти Пери, но тоже довольно гадко. Обычно я подкалываю на этот счет, но сейчас подумал, что стоит промолчать, мы даже не познакомились. Это было бы просто невежливо, а я по идее мамочки великолепно воспитан, а еще очень приличный и порядочный, хотя, думаю, на этот счет она перестала строить иллюзии еще с тех пор, как мне исполнилось лет тринадцать. В один прекрасный день увидев как я делаю нечто понятное всем с девочкой на два класса старше на нашем кожаном диване в гостиной. Мама даже ничего не сказала, просто объявила, что бабушкой в ближайшую сотню лет становится не собирается. Я улыбнулся и показал ей на пальцах «о’кей». Мама тоже улыбнулась мне в ответ.

Машина остановилась, музыка заглохла.

- Можешь, конечно, просидеть тут до часа дня, но я ухожу.

Я молча вышел за ним. Он жил в Белгравии. Слишком ожидаемо для русского на голубом Bentley. Лично я подумываю о квартирке в Сент-Джонс-Вуде, если, конечно, не разругаюсь с мамой в ближайшее время окончательно и не пойду работать по прямому назначению. В бордель.

Видимо, его не привлекала перспектива здороваться с Кейт Мосс по утрам, спускаясь за булочками на завтрак, поэтому это была Белгравия. Я даже сейчас смог бы с закрытыми глазами перечислить все что его привлекает. Длинноногие худосочные девочки, иногда мальчики, воскресные бранчи, коньяк и виски, Hermes и Gucci, спортивные ставки, Арсенал, нефтяные вышки, адвокатура и много другое, довольно однообразное и скучное. Мы поднимались на пятый этаж по резным лестницам и просторным светлым коридорам. Красиво и вычурно, идеально подходит для него.

Но я не такой. Предпочитаю Ливерпуль, игры на бирже, ходить пешком, абсент и ликеры, Burberry и Marc Jacobs, посещать церковь и брать еду на вынос с самых незамысловатых местах.

Он также молча прошел в квартиру, даже не придержав для меня дверь. Имперская роскошь в теплых тонах. Холодильник с дубовой отделкой, скользкий паркет и плазма в гостиной с диагональю метра в полтора. Тут слишком чисто для человека, который только недавно вышел из подросткового максимализма, который под собой подразумевает лишь одну установку: «нажираться, превращать помещение в абсолютный хаус, поселить у себя около десятка неизвестных людей и постоянно обнаруживать кого-нибудь в ванне полной блевотины».

Он сел на диван, я скромно пристроился в кресле, наконец-то получив возможность вдоволь насмотреться. Более русского человека я не видел никогда. Светлые короткие волосы без должной укладки, массивная челюсть, дерзко вздернутый нос, злой взгляд глубоко посаженных серых глаз, бледные ресницы и брови, ярко-красные полные губы. Периодически сам того не замечая, он нервно кривил их. Большое накаченное тело, в любой момент готовое броситься в бой, бордовая рубашка и ужасные замшевые мокасины. Настоящий бандит, а не жалкая пародия, видная и редкая порода со времен 90 –х , будь я кем-то другим, то, наверное, испугался бы от одного жеста в свою сторону. Возможно его можно было назвать даже красивым, но только не сейчас, ведь рядом был я. Поэтому черты, наверняка, казались неотесанными как у колхозника с переферии, а одежда напоминала наряды наиболее сносных дагестанцев, которые собираются на Манежной в столице. Фатальный повод для ностальгии и еще одна причина не посещать Родину в ближайшую сотню лет

- У меня есть колбаса, полкастрюли лагмана и кексы с шоколадной начинкой.

- Вообще я не ем то, что уже полежало, а тем более колбасу, но и готовить не умею, - он скривился на мои слова так, будто ему подложили под нос дерьмо, - поэтому попробуй принести кексы с этой расчудесной шоколадной начинкой, но не думаю, что они сильно осчастливят кого-то, особенно меня.

-Прибереги свой язык для более интересных целей, а то как бы я тебе профиль не подпортил.

Вопреки всей желчи в речах, говорил он спокойно и как-то даже отчужденно, а потом и вовсе молча встал и ушел на кухню. Я думал о том, какого черта я здесь делаю и как бы незаметнее улизнуть с утра, а еще ломал голову, как бы незаметно запечатлить то, что непременно и необратимо должно произойти на камеру. Можете считать меня извращенцем, но нет, я делаю так только периодически.

Если человек очень богат и влиятелен, либо если очень красив. В первом случае для шантажа, несложно догадаться. Во втором просто для души, маленькая слабость. Сейчас я в глубине своей мерзкой душонки разрывался какую причину выбрать, но почти убедил себя, что виной тому только голубой Bentley, а вовсе не то, что парень обладал каким-то необъяснимым отталкивающим большинство адекватных представителей человеческой расы «обаянием». Он не звезда, не тот случай.

- Я Камиль, а как тебя зовут, мне неинтересно. Будешь Антоном.

- Выходит ту, которая тебя бросили звали Антонина? Ужасное имя, без обид. Я не хочу быть Антониной ни сегодня, ни когда еще либо.

Камиль скривился, как бы подтверждая верность моего изречения и поставил на журнальный столик две банки Dr. Pepper и тарелку с тремя сиротливыми кексами, от которых исходил ели заметный белый пар. Он оказался настолько безнадежным, что подогрел их в микроволновке.

К кексам я так и не прикоснулся, но банку с газировкой открыл и даже сделал пару глотков ради приличия. Тем временем он включил телевизор и стал пялится в какой-то бессмысленный матч по регби. Первое, что пришлось. Мне не оставалось ничего, кроме как присоединиться. Сборная Новой Зеландии играла с ЮАР. Если вас когда-нибудь спросят, что по-русски значит слово «смехотворно», скажите, что это матч по регби между Новой Зеландией и ЮАР. Похожее ощущение я испытывал только, когда смотрел на художественных гимнасток из США. Хотя, нет, зловещего безобразия в тот момент было побольше.

Иногда я задумываюсь, что во мне слишком много расизма, шовинизма и склонности к дискриминации всего и вся. Но потом я вспоминаю о своей дурацкой непредсказуемой ориентации и манеры очень некстати записывать свои сексуальные акты на камеру, и понимаю, что все нормально.

- Ты в этой жизни чем-нибудь занимаешься или так?

- Ну вообще я планирую удачно выйти замуж.

- Понятно, убого шутишь, дико собою в эти моменты любуясь.

- Да, ты прав, вроде того.

- Вообще тебе лучше уйти, зря я тебе сюда притащил.

- Но я не хочу уходить.

- Я в любом случае спать. Веселой ночки.

А теперь помашет мне рукой на прощание. Ведь Камиль хозяин жизни, каких мало, делает только то, что захочет, имеет только то, что нравится. И вот так унизительно оставляет меня одного в огромной комнате наедине с недопитой газировкой, регби и кексами, которые уже давно остыли. Я снял ботинки и забрался с ногами на диван. Странное стечение обстоятельств. Не так я представлял себе ночь с пятницы на субботу. Секс втроем, купания голышом в фонтане или хотя бы петь в караоке самые худшие треки Amy Winehouse. Что угодно, я не их тех, кого оставляют спать на диване.

В окно на меня укоризненно смотрел такой же дом с величественным фасадом. Совершенный, но жутко банальный. Он напоминает, что сегодня я был недостаточно хорош, недостаточно резок и привлекателен. Это давно превратилось в глупую игру, из которой я раз за разом выходил победителем. Свои единственным серьезным чувством я бы смог назвать только того капитана футбольной команды из старшей школы. Я даже почти расплакался, видя как он зажимает очередную мамину умницу, в то время как сам незаметно водил пальцами по пояснице какого-то новенького, которого странно, что помню, но звали Жак. Сын французского дипломата, но его мать была палестинка, ничего особенного. Только с тех пор я не очень люблю семитов, ассоциативные воспоминания о несчастной влюбленности, вы должны понять. И я заснул на диване, глядя в равнодушно красивые окна дома напротив.

Я открыл глаза довольно рано от того, что шершавые подушечки пальцев рисовали линии у меня на щеке. Мне стало так противно, сложно объяснить почему. Как будто лицом в дерьмо, как будто меня пытался изнасиловать шестидесятилетний потный мужик, как будто я нашел таракана в своем утреннем йогурте. Я резко вскочил, отстранившись в другой угол дивана, в самую дальнюю даль, только так, чтобы он меня больше никогда не достал. В свои слова я вкладывал весь яд, который только был во мне когда-либо, не знаю, почему я не врезал ему. Даже сейчас он выглядел не при делах. Будто это кто-то другой только что делал эти мерзости с моим телом.

- А я то думал, что ты действительно что-то из себя представляешь. А нет, такой же скучный, как и остальные. Ты испытываешь это гребаное чувство, которое я по какой-то глупой причине навязываю всем своим видом почти каждому. Убери свои руки. Меня это бесит, ты меня бесишь. Закажи такси, у меня ломит все тело, я хочу домой и в душ.

- Ты пятилетняя девочка? Ладно, я дам тебе десятку на метро, если вдруг потеряешься, оно находится под землей.

- Я не просил денег, и с удовольствием сам бы оставил тебе денег на нормальную обувь и операцию по увеличению полового органа.

- А, ну извини, ты, конечно, классный и все такое. Но мне неинтересно спать с товаром массового потребления. Это как поесть в Burger King или полить перемороженный стейк тобаско. Лучше вернусь к Антонине с такими раскладами.

Я ничего не сказал и ушел. Он не задел меня словами, куда ужасней было вспоминать его руки на моем лице. Худшее из унижений.  Это было очень холодное утро и меня больше волновало наличие рядом приличной кофейни с адекватными сэндвичами с  тунцом в меню, чем эта глупая тирада прославляющая целомудрие и какую-то там Антонину.

Ближе к полудню я добрался до общежития, позавтракавший и вдоволь нагулявшийся по узким улицам. Даже в фойе первого этажа чувствовался запах вчерашнего виски и сегодняшнего перегара. Запах закрытых пятничных студенческих вечеринок.

- Извините, буквально за пятнадцать минут до вас тут был молодой человек и просил вам передать, - мальчик за стойкой администратора протягивает мне белый конверт и улыбается.

Я точно знаю, что там и поэтому не задумываясь кидаю его в урну. Товар массового потребления, говорите? Антонина?

И теперь, я не удивлюсь, если его любимым местом является именно Burger King.