Выйти на улицу для меня с некоторых пор стало настоящим мучением и многочасовой подготовкой. Плотная черная шаль должна закрыть лицо и волосы, оставить лишь маленькие прорези для глаз, пускай мне тяжело дышать, ко всему привыкаешь. Никакой косметики и украшений, это лишнее внимание. Шерстяная юбка до середины щиколотки, сверху свободная кофта под горло. Маме очень тяжело находить максимально неприметную и большую одежду без примерки. Убедившись, что я полностью упакована, можно выйти из квартиры и добежать до папиной машины. Если бы не последний год в университете, который я заканчиваю, конечно же, заочно, то было бы гораздо спокойней. Мне двадцать три года. Расцвет.

Простоять в пробках, дойти двадцать метров до здания университета, быстрей по лестницам, занять место в аудитории. Папа ждет под дверью, как будто мне снова пять, и я на подготовительном отделении музыкальной школы. Я прихожу первая и сажусь на самую последнюю парту. Однокурсники подходят позже и стараются не смотреть, но некоторые парни, чертовы парни, не могут не обернуться. Порой они чуть заметно качают головой, а у меня от этого разве что сердце в пятки не уходит. Даже жалкие четыре пары в неделю превращаются для меня в пытку. Я стараюсь не поднимать взгляд, но чувствую напряжение. Десятки глаз направлены на меня, их мысли грязные, я чувствую их кончиками пальцев. Дыхание под платком перехватывает еще сильнее, в голове что-то лихорадочно бьется о черепную коробку. Я боюсь.

Помню, однажды к нам перевелся какой-то психопат и просто подошел ко мне. Спросил, почему я такая одинокая и отчужденная, но если моя религия запрещает разговоры с мужчинами он больше не подойдет. Он улыбнулся так, что я заорала о помощи. Родители увели меня практически под руки, это было действительно тяжело. Потом я долго плакала и умоляла купить мне ствол или хороший нож. Но в университете стояли металлоискатели, а никуда больше я почти не выходила. Я была крещена в православной церкви, но не была там уже целый год.

Спустя три часа ада, я выхожу из аудитории первая и ищу папу глазами. Как всегда читает очередную книгу на лавочке у лестницы. Он не улыбается, просто молча подходит ко мне, мы спускаемся вниз почти бегом , а потом едем домой.

Я всегда сижу на первом сидении, так спокойнее. Но сумерки спускаются на третье кольцо, а это значит ужасные заторы на дорогах. Позволяю себе расслабиться и посмотреть в окно. Кажется, раньше, в прошлой жизни, я любила конец октября. Но сейчас минута послабления, дает настоящий сбой в системе. Я с ужасом отворачиваю голову в сторону папы, пытаюсь сфокусировать взгляд на магнитоле, его галстуке, на чем угодно. И потом еще всю дорогу мне кажется, что мерзкий старик из седана не первой свежести, который какое-то время стоял на соседней полосе в пробке, до сих пор наблюдает за мной.

Около полугода назад я выкинула все вещи, которые напоминали мне о том, что было раньше. Нет, меня никто не изнасиловал и не пытал с особой жестокостью. Но в мусорный бак полетело все, особенно одежда, которая теперь стала мне нещадно мала. Я набрала восемнадцать килограмм, кажется, даже глаза, которые, увы, не спрятать, медленно заплывают жиром. Теперь в моей комнате только кровать, гардероб, книжный шкаф, телевизор и DVD-проигрыватель. Папа качает фильмы в сети и  перекидывает на старомодные диски. Я не сижу в Интернете.

Несложно проследить, когда все это началось. Мне было семнадцать лет, меня бросил парень. Он был жесток, но я довольно стойко перенесла это испытание. Возможно, я бы и не вспоминала об этом сейчас, если бы после этого все медленно, но верно не пошло под откос. Еще год я пыталась ходить на свидания, у меня даже были приятели не из числа девушек. Я поступила в хороший университет, подумывала о подработке, чтобы как у людей.  Но постепенно мужчины исчезали из моего окружения, но настоящий животный страх еще не был знаком мне. Я не могла это объяснить.

Мои странности только начали проявляться. Общественные места поначалу заставляли чувствовать себя некомфортно. Я пыталась как можно быстрее добраться до дома и закрыть за собой дверь. В каждом прохожем мужчине я видела агрессора. Мне было невыносимо чувствовать чье-то дыхание за своей спиной. Я и думать забыла о работе, вставала на два часа раньше только, чтобы доехать на учебу на машине, вместе с отцом.

Наступила зима. Дальше – больше. Начались прогулы за тупым сидением дома, панический страх перед старыми однокурсниками, булимия. Мама кричала несколько месяцев, а потом стала часто плакать и предложила перевестись на заочное отделение. Я согласилась без видимой на то причины, было очевидно, что человеку с таким психозом как у меня, заканчивать факультет Международных экономических отношений, было просто смешно.  Я встала в тупик.

Решение носить подобие хиджаба на голове пришло по двум причинам: страх, а еще вся моя былая красота куда-то испарилась, было непривычно. Сначала я покрывала только волосы, которые с течением времени мыть почти перестала. Потом настала очередь и для всего лица. Так я чувствую себя в безопасности, насколько это вообще возможно. Я до сих пор не могу выявить настоящую причину всего этого, как и мой психиатр. Она приходит три раза в неделю.

Мама стучится в дверь и заходит, у нее грустные глаза и дрожит голос. Сначала она предлагает поесть, а потом собирается с духом и произносит:

- Ты знаешь, позвонили, Валентин умер вчера ночью.

-  Дядя? – я чувствую что-то вроде колющей боли внутри от печальных известий, - это ужасно, папа будет переживать.

- Боюсь, тебе придется поехать на похороны.

- Хорошо, мам, если папа хочет, я постараюсь это сделать.

Она садится рядом со мной на кровать и протягивает руку к моему платку, я честно пытаюсь понять ее порыв, но отвечаю, нехотя провоцируя ее на слезы, ее вообще очень легко расстроить в последнее время:

- Пожалуйста, я же просила этого не делать.

Мама прячет заплаканное лицо в ладонях и уходит.

Я бы хотела, чтобы все было по-другому, но вместо этого, подтягиваю ткань платка глубже. К самым вискам.