Я долго бежала вперед, минуя застеленную кленами аллею, а потом села на первую попавшуюся лавочку и расплакалась. Мимо шла пьяная компания и парочка бомжей. Они даже не посмотрели, несмотря на то, что время шло к полуночи. Один из потрепанных жизнью пьяниц отделился от общей массы и сел напротив меня, через проход. Но я даже не заметила, потому что рыдала как никогда раньше. Тремя часами раньше мы с моим уже бывшим парнем сходили в кино на какую-то ужасную мелодраму, а потом он меня бросил: «Знаешь, мне надоело». Он прекрасно знал, что я не попрошу остаться, а улыбнусь и скажу, что в этом нет проблемы. Поэтому даже не стал придумывать что-то лучше в качестве причины.

Мы спокойно разошлись в разные стороны от метро, никто не обернулся и не стал оправдываться. Сначала было легко, первые два квартала, я продолжала улыбаться. А потом сорвалась на бег и оказалась тут, рыдающая просто так. Меня не впечатлила его жесткость или то, что придется привыкать жить без того, что было очень дорого целый год. Меня вообще ничего не впечатлило, просто спустя минут пятнадцать стало тяжеловато дышать, и я сорвалась. Ни одна мысль не могла нормально оформиться в моей голове в этот момент.  

Не знаю, сколько так продолжалось. Но потом я замерзла и вместо слез, пришлось только шмыгать носом, чтобы не было еще более мерзко в этом довольно пугающем месте. Мне было уже не пять лет, и поэтому я прекрасно знала, что жизнь не закончилась и необходимости идти слушать грустные песни, напиваться в бар или есть клубничное мороженное дома нет. Можно просто посидеть и пожалеть себя. Чуть-чуть.

Он был ужасным человеком. Не способным на сочувствие, жалость или нежность. Абсолютно невыносимым, но как-то так получилось, что другие меня не привлекали. Он рассказывал мне о бессмысленности сердечной привязанности, а я любила его больше и больше. Человека, который даже не отрицал, что даже не пытается ответить мне чем-то взаимным. Но нам было интересно разговаривать на серьезные темы и молчать, сидя на разных краях дивана, уставившись в одну точку. Прозвучит глупо, но я принимала его суждения и даже думала, что в итоге сумела примерить их на себя.

Мимо проковыляла очень пожилая пара. Они держались под ручку. Я подняла взгляд и наконец заметила бомжа, который сидел напротив. Он ничего не говорил и даже не матерился себе под нос, как обычно делают его братья по несчастью, а просто ел какой-то бутерброд трясущимися руками. Не особо аппетитно. От одного его внешнего вида мне захотелось прочистить желудок. Рядом с ним лежал объемный пакет, на который он постоянно нервно посматривал. Наверное, боялся, что украдут.

Я решила, что бомжу жить явно хуже, чем мне, и немного повеселела. Наверное, уже было достаточно поздно и стоило пойти домой, где все равно никого нет. Ветер неприятно сушил слезы на лице и фонари освещали аллею почти зловеще.

-Какой ты пушистый, - услышала я случайно. Все тот же бомж напротив достал из своего огромного пакета плюшевую игрушку. Из-за своей близорукости я толком не поняла, что это было за животное. Может быть собачка, а может быть медвежонок какой-то. Он ласково глядел на потрепанный кусок плюша и гладил его по мохнатой голове. У меня ком встал в горле.

Я смотрела на нормальную человеческую сентиментальность в исполнении того, кто живет на лавочке, питается объедками и выпивает водки в день столько, сколько я не выпью за всю жизнь. Плакать больше не хотелось и внушать себе, что все прошло и станет лучше тоже.

Клены шумели, бомж продолжал миловаться с игрушкой, а я подумала, что весь этот год, потраченный на выбивание из себя любых проявлений человечности, был тупым и бессмысленным. Потому что я никогда не хотела жить в мире, где нет места для нежности.