просто нет никого 

ты любишь волкера, хенесси,

петь посреди улицы,

тривиальных,

голубоглазых,светловолосых,худых,

конечно же,красивых,

выходить из себя,

лазанью,

смотреться в зеркало,

агрессивную жестикуляцию,

скини меланж на ногах 

-

я люблю патрон, блади мэри,

драться,

таких как ты,

глупых,самоуверенных,бессердечных,

конечно же,некрасивых,

грызть ногти,

тако с мясом,

перебивать,

Вэйна,

преступные группировки

call me up if u'r gangsta'

вдохновение-выдумки слабаков 

особенно его непостоянность

если уж на то пошло

то для меня вдохновение 

стационарно 

я слишком хорошо знаю

чего хочу 

think about your sins 

so

there's no reason 

to think

for now

I'm absolutely 

sinless

for what it's worth 

I'm in love with

u

drink up 

baby

look at the stars

I'll kiss u again 

beetwen 

the bars 

все будет хорошо

или не хорошо

в любом случае 

мои интересы к 16 годам

оформились симпатичным образом

work hard

without any words 

когда я вырасту 

у меня будет квартира

очень маленькая,но в почти небоскребе 

на последнем этаже

не в центре,но рядом с автобусной остановкой 

и метро

 в ней будет куча ковров,пуфиков,подушек и драпировки 

темно-бордовые стены и пол 

мини-султан-палас

с кучей марокканских примочек и резной мебели 

большой книжный шкаф 

и круглая кровать посередине 

зашел-упал

с порога 

я бы никогда не захотела

начать все заново 

и изменить то, что уже сделала

потому что все теряет смысл

и я бы никогда не захотела

все вернуть 

потому что я стараюсь загнать себя туда,

откуда уже не будет пути к тебе 

где ты будешь мне не четой 

туда,где ты будешь дерьмом на моем фоне 

и мне кажется,

это единственный способ 

тебя отпустить 

я бы написала тебе

я бы непременно это сделала

если только не любила бы тебя 

на самом деле 

Выйти на улицу для меня с некоторых пор стало настоящим мучением и многочасовой подготовкой. Плотная черная шаль должна закрыть лицо и волосы, оставить лишь маленькие прорези для глаз, пускай мне тяжело дышать, ко всему привыкаешь. Никакой косметики и украшений, это лишнее внимание. Шерстяная юбка до середины щиколотки, сверху свободная кофта под горло. Маме очень тяжело находить максимально неприметную и большую одежду без примерки. Убедившись, что я полностью упакована, можно выйти из квартиры и добежать до папиной машины. Если бы не последний год в университете, который я заканчиваю, конечно же, заочно, то было бы гораздо спокойней. Мне двадцать три года. Расцвет.

Простоять в пробках, дойти двадцать метров до здания университета, быстрей по лестницам, занять место в аудитории. Папа ждет под дверью, как будто мне снова пять, и я на подготовительном отделении музыкальной школы. Я прихожу первая и сажусь на самую последнюю парту. Однокурсники подходят позже и стараются не смотреть, но некоторые парни, чертовы парни, не могут не обернуться. Порой они чуть заметно качают головой, а у меня от этого разве что сердце в пятки не уходит. Даже жалкие четыре пары в неделю превращаются для меня в пытку. Я стараюсь не поднимать взгляд, но чувствую напряжение. Десятки глаз направлены на меня, их мысли грязные, я чувствую их кончиками пальцев. Дыхание под платком перехватывает еще сильнее, в голове что-то лихорадочно бьется о черепную коробку. Я боюсь.

Помню, однажды к нам перевелся какой-то психопат и просто подошел ко мне. Спросил, почему я такая одинокая и отчужденная, но если моя религия запрещает разговоры с мужчинами он больше не подойдет. Он улыбнулся так, что я заорала о помощи. Родители увели меня практически под руки, это было действительно тяжело. Потом я долго плакала и умоляла купить мне ствол или хороший нож. Но в университете стояли металлоискатели, а никуда больше я почти не выходила. Я была крещена в православной церкви, но не была там уже целый год.

Спустя три часа ада, я выхожу из аудитории первая и ищу папу глазами. Как всегда читает очередную книгу на лавочке у лестницы. Он не улыбается, просто молча подходит ко мне, мы спускаемся вниз почти бегом , а потом едем домой.

Я всегда сижу на первом сидении, так спокойнее. Но сумерки спускаются на третье кольцо, а это значит ужасные заторы на дорогах. Позволяю себе расслабиться и посмотреть в окно. Кажется, раньше, в прошлой жизни, я любила конец октября. Но сейчас минута послабления, дает настоящий сбой в системе. Я с ужасом отворачиваю голову в сторону папы, пытаюсь сфокусировать взгляд на магнитоле, его галстуке, на чем угодно. И потом еще всю дорогу мне кажется, что мерзкий старик из седана не первой свежести, который какое-то время стоял на соседней полосе в пробке, до сих пор наблюдает за мной.

Около полугода назад я выкинула все вещи, которые напоминали мне о том, что было раньше. Нет, меня никто не изнасиловал и не пытал с особой жестокостью. Но в мусорный бак полетело все, особенно одежда, которая теперь стала мне нещадно мала. Я набрала восемнадцать килограмм, кажется, даже глаза, которые, увы, не спрятать, медленно заплывают жиром. Теперь в моей комнате только кровать, гардероб, книжный шкаф, телевизор и DVD-проигрыватель. Папа качает фильмы в сети и  перекидывает на старомодные диски. Я не сижу в Интернете.

Несложно проследить, когда все это началось. Мне было семнадцать лет, меня бросил парень. Он был жесток, но я довольно стойко перенесла это испытание. Возможно, я бы и не вспоминала об этом сейчас, если бы после этого все медленно, но верно не пошло под откос. Еще год я пыталась ходить на свидания, у меня даже были приятели не из числа девушек. Я поступила в хороший университет, подумывала о подработке, чтобы как у людей.  Но постепенно мужчины исчезали из моего окружения, но настоящий животный страх еще не был знаком мне. Я не могла это объяснить.

Мои странности только начали проявляться. Общественные места поначалу заставляли чувствовать себя некомфортно. Я пыталась как можно быстрее добраться до дома и закрыть за собой дверь. В каждом прохожем мужчине я видела агрессора. Мне было невыносимо чувствовать чье-то дыхание за своей спиной. Я и думать забыла о работе, вставала на два часа раньше только, чтобы доехать на учебу на машине, вместе с отцом.

Наступила зима. Дальше – больше. Начались прогулы за тупым сидением дома, панический страх перед старыми однокурсниками, булимия. Мама кричала несколько месяцев, а потом стала часто плакать и предложила перевестись на заочное отделение. Я согласилась без видимой на то причины, было очевидно, что человеку с таким психозом как у меня, заканчивать факультет Международных экономических отношений, было просто смешно.  Я встала в тупик.

Решение носить подобие хиджаба на голове пришло по двум причинам: страх, а еще вся моя былая красота куда-то испарилась, было непривычно. Сначала я покрывала только волосы, которые с течением времени мыть почти перестала. Потом настала очередь и для всего лица. Так я чувствую себя в безопасности, насколько это вообще возможно. Я до сих пор не могу выявить настоящую причину всего этого, как и мой психиатр. Она приходит три раза в неделю.

Мама стучится в дверь и заходит, у нее грустные глаза и дрожит голос. Сначала она предлагает поесть, а потом собирается с духом и произносит:

- Ты знаешь, позвонили, Валентин умер вчера ночью.

-  Дядя? – я чувствую что-то вроде колющей боли внутри от печальных известий, - это ужасно, папа будет переживать.

- Боюсь, тебе придется поехать на похороны.

- Хорошо, мам, если папа хочет, я постараюсь это сделать.

Она садится рядом со мной на кровать и протягивает руку к моему платку, я честно пытаюсь понять ее порыв, но отвечаю, нехотя провоцируя ее на слезы, ее вообще очень легко расстроить в последнее время:

- Пожалуйста, я же просила этого не делать.

Мама прячет заплаканное лицо в ладонях и уходит.

Я бы хотела, чтобы все было по-другому, но вместо этого, подтягиваю ткань платка глубже. К самым вискам.

protect me from
what I want

Я долго бежала вперед, минуя застеленную кленами аллею, а потом села на первую попавшуюся лавочку и расплакалась. Мимо шла пьяная компания и парочка бомжей. Они даже не посмотрели, несмотря на то, что время шло к полуночи. Один из потрепанных жизнью пьяниц отделился от общей массы и сел напротив меня, через проход. Но я даже не заметила, потому что рыдала как никогда раньше. Тремя часами раньше мы с моим уже бывшим парнем сходили в кино на какую-то ужасную мелодраму, а потом он меня бросил: «Знаешь, мне надоело». Он прекрасно знал, что я не попрошу остаться, а улыбнусь и скажу, что в этом нет проблемы. Поэтому даже не стал придумывать что-то лучше в качестве причины.

Мы спокойно разошлись в разные стороны от метро, никто не обернулся и не стал оправдываться. Сначала было легко, первые два квартала, я продолжала улыбаться. А потом сорвалась на бег и оказалась тут, рыдающая просто так. Меня не впечатлила его жесткость или то, что придется привыкать жить без того, что было очень дорого целый год. Меня вообще ничего не впечатлило, просто спустя минут пятнадцать стало тяжеловато дышать, и я сорвалась. Ни одна мысль не могла нормально оформиться в моей голове в этот момент.  

Не знаю, сколько так продолжалось. Но потом я замерзла и вместо слез, пришлось только шмыгать носом, чтобы не было еще более мерзко в этом довольно пугающем месте. Мне было уже не пять лет, и поэтому я прекрасно знала, что жизнь не закончилась и необходимости идти слушать грустные песни, напиваться в бар или есть клубничное мороженное дома нет. Можно просто посидеть и пожалеть себя. Чуть-чуть.

Он был ужасным человеком. Не способным на сочувствие, жалость или нежность. Абсолютно невыносимым, но как-то так получилось, что другие меня не привлекали. Он рассказывал мне о бессмысленности сердечной привязанности, а я любила его больше и больше. Человека, который даже не отрицал, что даже не пытается ответить мне чем-то взаимным. Но нам было интересно разговаривать на серьезные темы и молчать, сидя на разных краях дивана, уставившись в одну точку. Прозвучит глупо, но я принимала его суждения и даже думала, что в итоге сумела примерить их на себя.

Мимо проковыляла очень пожилая пара. Они держались под ручку. Я подняла взгляд и наконец заметила бомжа, который сидел напротив. Он ничего не говорил и даже не матерился себе под нос, как обычно делают его братья по несчастью, а просто ел какой-то бутерброд трясущимися руками. Не особо аппетитно. От одного его внешнего вида мне захотелось прочистить желудок. Рядом с ним лежал объемный пакет, на который он постоянно нервно посматривал. Наверное, боялся, что украдут.

Я решила, что бомжу жить явно хуже, чем мне, и немного повеселела. Наверное, уже было достаточно поздно и стоило пойти домой, где все равно никого нет. Ветер неприятно сушил слезы на лице и фонари освещали аллею почти зловеще.

-Какой ты пушистый, - услышала я случайно. Все тот же бомж напротив достал из своего огромного пакета плюшевую игрушку. Из-за своей близорукости я толком не поняла, что это было за животное. Может быть собачка, а может быть медвежонок какой-то. Он ласково глядел на потрепанный кусок плюша и гладил его по мохнатой голове. У меня ком встал в горле.

Я смотрела на нормальную человеческую сентиментальность в исполнении того, кто живет на лавочке, питается объедками и выпивает водки в день столько, сколько я не выпью за всю жизнь. Плакать больше не хотелось и внушать себе, что все прошло и станет лучше тоже.

Клены шумели, бомж продолжал миловаться с игрушкой, а я подумала, что весь этот год, потраченный на выбивание из себя любых проявлений человечности, был тупым и бессмысленным. Потому что я никогда не хотела жить в мире, где нет места для нежности.

never give up

don't ever look back 

лучше бы меня в младенчестве

продали в рабство

в Афганистан

потому что я из тех

кто загнется

осознав свою непригодность

к своей мечте

я осознаю

я загибаюсь

Больше всего в себе я ненавидел привычку кусать внутреннюю сторону нижней губы в особо напряженные моменты, потому что они трескались и из-за этого приходилось постоянно пользоваться бальзамом, а потом выслушивать едкие подколы однокурсников. Но что я мог сделать? Кто-то сидит на антидепрессантах, кто-то курит план, кто-то Сид Вишес, а я кусаю губы и иногда щелкаю пальцами.

Почти каждый второй человек, который находился со мной впервые, не выдерживал и очень просил не нервничать. Не трясти ногами, не грызть ногти, не поправлять волосы, не оборачиваться через каждые пять секунд. Я кивал, иногда извинялся, но продолжал. Люди вздыхали, но потом привыкали находится с парнем, который скорей напоминает оголенный нерв, чем психически нормального человека.

Я никогда не заикался, умел застегивать шнурки и пуговицы на рубашках, не боялся теней у себя в комнате. Я был абсолютно нормальным, и все это знали. Я это знал. Правда один раз меня чуть не побил какой-то отморозок в кино, потому что я опять сумасшедшее тряс ногой. Но я наорал на него в ответ и пообещал размазать его по стенке, когда он начал грубо наезжать на меня и слегка ударил меня по ноге рукой.

В общем я был из тех «психов», которые умеют держать себя в руках и даже пользоваться своими отклонениями.  Я знал кучу девушек, которым нравились мои трясущиеся руки и полное неумение смотреть в глаза человеку. Они находили это милым и даже модным, но все равно мягко клали мне руку на плечо, когда мое тело выходило из-под контроля. Мне не нравились эти девушки. Своими плавными движениями они напоминали, что со мной что-то не так. Но были и другие, они приходили чуть ли не в ужас от моих привычек, поэтому боялись пожимать мне руку на прощание и все в этом духе.

Но однажды я пришел в универ, ко мне подбежала Катя и начала что-то с усердием рассказывать. Она очень быстро говорила, поэтому я понял только то, что к нам в группу перевели девочку. Не понимаю, почему она развела такой бешеный ажиотаж вокруг нее.

- Да, конечно, потрясающе, классно, безумно интересно. Но ты не думала, что я и сам ее увижу через минут пять?

Катя схватила меня под руку и потащила в аудиторию. Я еще толком не отошел от сна в метро, поэтому ее рассказы про то, сколько придется заплатить за зачет по физ-ре в этом семестре и новую серию Doctor Who, я пропустил мимо ушей. Она была из тех редких людей, у которых энтузиазм и оптимизм, разве что из ушей не лезет. Вне зависимости от времени суток и ситуации.

Аншлага на лекции не наблюдалось. А те, кто пришел в основном уже лежали на парте, досыпая суточную норму. На новенькую я бы даже внимания не обратил, если бы не Катя. Темненькая, одета довольно просто, сидела прямо и слушала музыку.

- И это все?

- Ты что не слушал? Она испанка!

- Великолепно, высшая раса, но особой красоты и колорита я тут не наблюдаю. Она только на английском говорит?

- Нет, на русском тоже, вполне прилично. Иди представься, только не трясись.

Катя ушла, не оставив мне выбора. Не то чтобы я не любил заводить новые знакомства, просто начало первой пары было не лучшим временем. Но и грубияном я никогда не был, поэтому просто подсел к ней, тронув за плечо, чтобы она сняла наушники и обратила на меня внимание.

- Шалом, я Никита, - я не стал протягивать руку, потому что реакция могла быть предсказуемой, весь арсенал моих привычек пошел в действие, как только я с ней заговорил.

- Доброе утро, - говорила она и вправду сносно, - Марсела.

- Если нужна помощь, обращайся. Не против, если я тут останусь?

- Спасибо, хорошо.

Мы просидели вместе всю пару, и понял, что она просто идеальная. Марселу тоже трясло и она ужасно опасно крутила в руке ручку из стороны в сторону, с бешеной скоростью. В один момент мне показалось, что ручка вылетит из руки и попадет мне в глаз, но я не боялся. Ведь она действительно была идеальной, правда за всю лекцию со мной так и не заговорила.

Когда преподаватель ушел и мы начали собираться, я предложил ей спуститься со мной в столовую, чтобы перекусить и пообещал угостить чем-нибудь. Она как-то настороженно нахмурилась, но в итоге согласилась. Когда мы сидели за столом, она рассказала, что приехала по обмену на полгода, а еще ее родители развелись и мама вышла замуж за русского.

Все это время я чувствовал себя на вершине блаженства. Наш стол волшебно трясло, а когда Марсела начала рвать на мелкие кусочки одну салфетку за другой, я думал, что заплачу от радости. Потом она рассказывала настолько смешную историю про своего бывшего парня, насколько ей позволял ее словарный запас. Я посмеялся и спросил, почему они в итоге расстались.

- Не знаю как это будет по-русски, - она поджала губы, - но я могу сказать по-английски. He was so fucking neurotic!

Мой левый глаз пробрал нервный тик. 

now u're just somebody

that I used to know

я досмотрела очередной 

дерьмовый сериал 

и рыдаю весь вечер

впервые

больше чем за полгода по причине

вот так 

дома

потому что я никогда

не буду Уаилдом

ну или хотя бы 

сраным

Чаком Палаником

я буду Наташей

которая либо скатиться на самое дно

либо заведет семью и все такое

и это будет еще хуже

но я настолько больная

что даже прекрасно осознавая 

то что ничего не получится

не могу отказаться от мечты

и пойти учить право

или арабский

у меня есть предел

и чем быстрее я его достигну

тем лучше

пора уже наконец

это 

понять

we're building a religion

a limited edition

Сколько себя помню, столько люди называли меня красивым. Мама поправляла воротник рубашки, целовала меня в щеку и говорила, что у нее самый прекрасный сын на свете. Все родственники восхищались мной, нахваливая каждую черту лица. Когда я пошел в детский сад, со мной хотели дружить даже девочки из старших групп. В школе я потерял девственность раньше всех. Ко мне приставал даже физрук и преподавательница по черчению.

Сколько себя помню, столько я считал себя вещью. Я целовал одноклассницу на скамейке рядом с школьным футбольным полем. Я терпел, когда в мужской душевой меня тискал капитан нашей команды. Он был самый популярный в школе, хотя, я был, конечно, красивее. Его боялись, а меня хотели. Я носил свитера от Raulph Lauren и выглядел безупречно, а он курил несмотря на предписания тренера, постоянно ходил в наушниках и небрежно пританцовывал. Между прочим, тоже абсолютно безупречно. Мы не встречались, но каждый раз когда он проходил мимо, то незаметно проводил рукой по моей заднице. Я любил его, но мы почти не разговаривали. Я просто не знал, как выразить свои чувства и молча целовал его в шею, как какая-то разучившаяся нормальному общению проститутка.

Мы расстались, точнее закончили школу и разъехались по разным странам. Его родители запихнули в Калифорнийский университет, а я поехал учиться в LSE. Мои старые свитера потеряли свой вид, и я накупил почти таких же, только из новых коллекций, ну и еще море ненужных вещей. Иногда ночью, сидя за столом в единственной круглосуточной закусочной по близости, я вспоминал школьные годы. Ничего не изменилось.

Торчать только в одном университете и убивать время на задания и проекты, мне было невероятно скучно. Я даже пытался работать. Стажером в офисе, администратором в спа-салоне, и даже ради смеха, официантом в одном из неплохих ресторанах города. Но я был слишком красивым, чтобы работать, а еще совсем не умел отказывать. Меня поимела половина коллег женского пола с каким-то нездоровым чувством удовлетворения в глазах. Я не умел отказывать и мне надоело.

Однажды я сидел за барной стойкой в легендарном Soho. Это вас не пускают, а я прохожу без очереди. Не хочу описывать свое состояние. В общем я довольно плохо сдал экзамен по макро-экономике, поругался с мамой и она погрозила, что если я еще раз попаду впросак, то никаких больше денег она мне на кредитку переводить не будет. Я наперед знал, что непременно облажаюсь и на следующем экзамене, поэтому не знал, как с ней договориться.

После трех Лонг-айлендов в купе с пачкой сигарет, мне стало немного повеселее. Сегодня ночью было довольно живо, и я решил, что стоит потанцевать, ведь я пришел совсем один. После парочки облапаных мною девиц и нескольких сотен калорий, растраченных на танцполе, я понял, что сегодня не будет ничего интересного и можно ехать домой спать или сокрушаться по поводу и без повода, сидя на диване в холле, ожидая пока кто-нибудь не составит мне компанию на остаток ночи.

На улице было довольно холодно даже для сентября, кардиган толстой вязки не спасал, и думаю, я выглядел довольно жалко, рассчитывая поймать такси. Когда рядом со мной остановился голубой Bentley – вид редкий, но знак смерти и боли, к слову сказать, я не спешил в него садиться и делал вид, будто его тут и вовсе не было. Возможно, покажется глупым, но однажды я услышал о том, как жена какого-то нашего футболиста погибла именно за рулем такой машины, я стал боятся сочетания голубого и этой марки. Вдовец говорил, что она очень гордилась своей машиной, прежде чем отбросить коньки. Это вселило в меня почти детский ужас. Голубой Bentley для меня вроде Гримма из третьей части Гарри Поттера.

- Так и будешь стоять?

Он сразу обратился ко мне по-русски, даже по-московски, хамовато растягивая букву «а», как к уличной проститутке, хотя, я тогда так и выглядел судя по всему. Он не улыбался, но в его лице не было ничего пошлого или действительно злого, только непонятная усталость и раздражение. Голубая тачка представительского класса в Лондоне? Я сразу должен был понять, что такую безвкусицу может выбрать только соотечественник. Слишком очевидно, как он узнал во мне «своего». Это высокомерие на лице передается с молоком матери и не выводится никаким образом. Тут не поможет ни привитый вкус в одежде, ни «гибрид» в качестве средства передвижения, ни жена норвежка. Рыбак рыбака видит издалека.

- С папочкой своим так будешь разговаривать.

Парень скривил лицо в гримасе, но по газам не вдарил, продолжил стоять, причиняя, кажется, кучу неудобств половине улице. Он просто ждал и уже даже не смотрел на меня, а с отсутствующим выражением лица водил по экрану своего телефона. Лучше поеду на вонючем такси, чем выставлю себя каким-то мальчиком для съема перед публикой, которая тусуется в Soho.

Еще совсем недавно довольно теплый кардиган, теперь казался мне прозрачной накидкой стриптизерши, если судить о его согревающих свойствах. Зубы отплясывали лихой ритм, и если постараться, то можно было бы сплясать под их стук отменную чечетку. Такси и вовсе забыли о прямой цели своего существования. Из этой ситуации, наверное, надо было как-то достойно выйти, но я наплевал и сел к нему. Проклинал себя за то, что не надел что-нибудь потеплее, но в итоге открыл эту чертову голубую дверь машины смерти.

Он даже не взглянул, а я протянул ладонь с двадцатью фунтами. Достойная цена для такси, почти что по прайсу.

- Это ты типа сразу сдача, да? Сколько я тебе должен? Сотню или две? Я думал, за ночь чуть больше будет.

- Ха – ха – ха. Ты так остроумен, что меня сейчас вывернет прямо на твои божественные сидения с обивкой из кожи питона или какого-то другого беспонтового дерьма.

Парень пожал плечами, мы поехали. Он был из тех тошнотворных папенькиных сынков, которые мнят себя на вершине мира, ни имея ни образования, ни адекватного осознания своего места в этом мире, в общем, ничего. Но у него не было тормозов, я видел все наперед. Этот идиот получит все, если послезавтра не перережут какие-нибудь арабы с целью снять с него эксклюзивный Rolex на левой руке. И это в такие-то годы, не думаю, что он знаком с понятием меры или малейшей скромности, но это не отталкивало. От него вообще ничего не отталкивало.

Город никогда не спал, в этом мы похожи. Тонированные стекла были вроде как запрещены, но он поставил, несмотря на то, что не являлся ни Дэвидом Боуи, ни даже какой-нибудь Кэтти Пери. Мы просто двигались вперед, поворот за поворотом, он даже не смотрел на светофоры, потому что заранее знал, что ничего кроме зеленого цвета там не увидит.  Так и было.

Потом он решил нарушить тишину какой-то музыкой из магнитолы. Кажется, нечто подобное распевали черные парни на вершинах хит-парадов MTV. Не Кэтти Пери, но тоже довольно гадко. Обычно я подкалываю на этот счет, но сейчас подумал, что стоит промолчать, мы даже не познакомились. Это было бы просто невежливо, а я по идее мамочки великолепно воспитан, а еще очень приличный и порядочный, хотя, думаю, на этот счет она перестала строить иллюзии еще с тех пор, как мне исполнилось лет тринадцать. В один прекрасный день увидев как я делаю нечто понятное всем с девочкой на два класса старше на нашем кожаном диване в гостиной. Мама даже ничего не сказала, просто объявила, что бабушкой в ближайшую сотню лет становится не собирается. Я улыбнулся и показал ей на пальцах «о’кей». Мама тоже улыбнулась мне в ответ.

Машина остановилась, музыка заглохла.

- Можешь, конечно, просидеть тут до часа дня, но я ухожу.

Я молча вышел за ним. Он жил в Белгравии. Слишком ожидаемо для русского на голубом Bentley. Лично я подумываю о квартирке в Сент-Джонс-Вуде, если, конечно, не разругаюсь с мамой в ближайшее время окончательно и не пойду работать по прямому назначению. В бордель.

Видимо, его не привлекала перспектива здороваться с Кейт Мосс по утрам, спускаясь за булочками на завтрак, поэтому это была Белгравия. Я даже сейчас смог бы с закрытыми глазами перечислить все что его привлекает. Длинноногие худосочные девочки, иногда мальчики, воскресные бранчи, коньяк и виски, Hermes и Gucci, спортивные ставки, Арсенал, нефтяные вышки, адвокатура и много другое, довольно однообразное и скучное. Мы поднимались на пятый этаж по резным лестницам и просторным светлым коридорам. Красиво и вычурно, идеально подходит для него.

Но я не такой. Предпочитаю Ливерпуль, игры на бирже, ходить пешком, абсент и ликеры, Burberry и Marc Jacobs, посещать церковь и брать еду на вынос с самых незамысловатых местах.

Он также молча прошел в квартиру, даже не придержав для меня дверь. Имперская роскошь в теплых тонах. Холодильник с дубовой отделкой, скользкий паркет и плазма в гостиной с диагональю метра в полтора. Тут слишком чисто для человека, который только недавно вышел из подросткового максимализма, который под собой подразумевает лишь одну установку: «нажираться, превращать помещение в абсолютный хаус, поселить у себя около десятка неизвестных людей и постоянно обнаруживать кого-нибудь в ванне полной блевотины».

Он сел на диван, я скромно пристроился в кресле, наконец-то получив возможность вдоволь насмотреться. Более русского человека я не видел никогда. Светлые короткие волосы без должной укладки, массивная челюсть, дерзко вздернутый нос, злой взгляд глубоко посаженных серых глаз, бледные ресницы и брови, ярко-красные полные губы. Периодически сам того не замечая, он нервно кривил их. Большое накаченное тело, в любой момент готовое броситься в бой, бордовая рубашка и ужасные замшевые мокасины. Настоящий бандит, а не жалкая пародия, видная и редкая порода со времен 90 –х , будь я кем-то другим, то, наверное, испугался бы от одного жеста в свою сторону. Возможно его можно было назвать даже красивым, но только не сейчас, ведь рядом был я. Поэтому черты, наверняка, казались неотесанными как у колхозника с переферии, а одежда напоминала наряды наиболее сносных дагестанцев, которые собираются на Манежной в столице. Фатальный повод для ностальгии и еще одна причина не посещать Родину в ближайшую сотню лет

- У меня есть колбаса, полкастрюли лагмана и кексы с шоколадной начинкой.

- Вообще я не ем то, что уже полежало, а тем более колбасу, но и готовить не умею, - он скривился на мои слова так, будто ему подложили под нос дерьмо, - поэтому попробуй принести кексы с этой расчудесной шоколадной начинкой, но не думаю, что они сильно осчастливят кого-то, особенно меня.

-Прибереги свой язык для более интересных целей, а то как бы я тебе профиль не подпортил.

Вопреки всей желчи в речах, говорил он спокойно и как-то даже отчужденно, а потом и вовсе молча встал и ушел на кухню. Я думал о том, какого черта я здесь делаю и как бы незаметнее улизнуть с утра, а еще ломал голову, как бы незаметно запечатлить то, что непременно и необратимо должно произойти на камеру. Можете считать меня извращенцем, но нет, я делаю так только периодически.

Если человек очень богат и влиятелен, либо если очень красив. В первом случае для шантажа, несложно догадаться. Во втором просто для души, маленькая слабость. Сейчас я в глубине своей мерзкой душонки разрывался какую причину выбрать, но почти убедил себя, что виной тому только голубой Bentley, а вовсе не то, что парень обладал каким-то необъяснимым отталкивающим большинство адекватных представителей человеческой расы «обаянием». Он не звезда, не тот случай.

- Я Камиль, а как тебя зовут, мне неинтересно. Будешь Антоном.

- Выходит ту, которая тебя бросили звали Антонина? Ужасное имя, без обид. Я не хочу быть Антониной ни сегодня, ни когда еще либо.

Камиль скривился, как бы подтверждая верность моего изречения и поставил на журнальный столик две банки Dr. Pepper и тарелку с тремя сиротливыми кексами, от которых исходил ели заметный белый пар. Он оказался настолько безнадежным, что подогрел их в микроволновке.

К кексам я так и не прикоснулся, но банку с газировкой открыл и даже сделал пару глотков ради приличия. Тем временем он включил телевизор и стал пялится в какой-то бессмысленный матч по регби. Первое, что пришлось. Мне не оставалось ничего, кроме как присоединиться. Сборная Новой Зеландии играла с ЮАР. Если вас когда-нибудь спросят, что по-русски значит слово «смехотворно», скажите, что это матч по регби между Новой Зеландией и ЮАР. Похожее ощущение я испытывал только, когда смотрел на художественных гимнасток из США. Хотя, нет, зловещего безобразия в тот момент было побольше.

Иногда я задумываюсь, что во мне слишком много расизма, шовинизма и склонности к дискриминации всего и вся. Но потом я вспоминаю о своей дурацкой непредсказуемой ориентации и манеры очень некстати записывать свои сексуальные акты на камеру, и понимаю, что все нормально.

- Ты в этой жизни чем-нибудь занимаешься или так?

- Ну вообще я планирую удачно выйти замуж.

- Понятно, убого шутишь, дико собою в эти моменты любуясь.

- Да, ты прав, вроде того.

- Вообще тебе лучше уйти, зря я тебе сюда притащил.

- Но я не хочу уходить.

- Я в любом случае спать. Веселой ночки.

А теперь помашет мне рукой на прощание. Ведь Камиль хозяин жизни, каких мало, делает только то, что захочет, имеет только то, что нравится. И вот так унизительно оставляет меня одного в огромной комнате наедине с недопитой газировкой, регби и кексами, которые уже давно остыли. Я снял ботинки и забрался с ногами на диван. Странное стечение обстоятельств. Не так я представлял себе ночь с пятницы на субботу. Секс втроем, купания голышом в фонтане или хотя бы петь в караоке самые худшие треки Amy Winehouse. Что угодно, я не их тех, кого оставляют спать на диване.

В окно на меня укоризненно смотрел такой же дом с величественным фасадом. Совершенный, но жутко банальный. Он напоминает, что сегодня я был недостаточно хорош, недостаточно резок и привлекателен. Это давно превратилось в глупую игру, из которой я раз за разом выходил победителем. Свои единственным серьезным чувством я бы смог назвать только того капитана футбольной команды из старшей школы. Я даже почти расплакался, видя как он зажимает очередную мамину умницу, в то время как сам незаметно водил пальцами по пояснице какого-то новенького, которого странно, что помню, но звали Жак. Сын французского дипломата, но его мать была палестинка, ничего особенного. Только с тех пор я не очень люблю семитов, ассоциативные воспоминания о несчастной влюбленности, вы должны понять. И я заснул на диване, глядя в равнодушно красивые окна дома напротив.

Я открыл глаза довольно рано от того, что шершавые подушечки пальцев рисовали линии у меня на щеке. Мне стало так противно, сложно объяснить почему. Как будто лицом в дерьмо, как будто меня пытался изнасиловать шестидесятилетний потный мужик, как будто я нашел таракана в своем утреннем йогурте. Я резко вскочил, отстранившись в другой угол дивана, в самую дальнюю даль, только так, чтобы он меня больше никогда не достал. В свои слова я вкладывал весь яд, который только был во мне когда-либо, не знаю, почему я не врезал ему. Даже сейчас он выглядел не при делах. Будто это кто-то другой только что делал эти мерзости с моим телом.

- А я то думал, что ты действительно что-то из себя представляешь. А нет, такой же скучный, как и остальные. Ты испытываешь это гребаное чувство, которое я по какой-то глупой причине навязываю всем своим видом почти каждому. Убери свои руки. Меня это бесит, ты меня бесишь. Закажи такси, у меня ломит все тело, я хочу домой и в душ.

- Ты пятилетняя девочка? Ладно, я дам тебе десятку на метро, если вдруг потеряешься, оно находится под землей.

- Я не просил денег, и с удовольствием сам бы оставил тебе денег на нормальную обувь и операцию по увеличению полового органа.

- А, ну извини, ты, конечно, классный и все такое. Но мне неинтересно спать с товаром массового потребления. Это как поесть в Burger King или полить перемороженный стейк тобаско. Лучше вернусь к Антонине с такими раскладами.

Я ничего не сказал и ушел. Он не задел меня словами, куда ужасней было вспоминать его руки на моем лице. Худшее из унижений.  Это было очень холодное утро и меня больше волновало наличие рядом приличной кофейни с адекватными сэндвичами с  тунцом в меню, чем эта глупая тирада прославляющая целомудрие и какую-то там Антонину.

Ближе к полудню я добрался до общежития, позавтракавший и вдоволь нагулявшийся по узким улицам. Даже в фойе первого этажа чувствовался запах вчерашнего виски и сегодняшнего перегара. Запах закрытых пятничных студенческих вечеринок.

- Извините, буквально за пятнадцать минут до вас тут был молодой человек и просил вам передать, - мальчик за стойкой администратора протягивает мне белый конверт и улыбается.

Я точно знаю, что там и поэтому не задумываясь кидаю его в урну. Товар массового потребления, говорите? Антонина?

И теперь, я не удивлюсь, если его любимым местом является именно Burger King.

fashion скучен

политика продажна 

наука слишком хороша

"русский пионер" не внушает доверия

с проституткой во главе

а GQ слишком по-мужски

отказываюсь верить,

что все это дерьмо

даст мне хороший старт

я хочу писать о том,

что люблю

ну почему это не ежики?

и не поцелуи с мальчиками из соседнего подъезда?

я не чувствую разницы

между мужчинами и женщинами

только я пока не решила

недостаток это

или главное мое достоинство

я из тех, кому СМИ сломали жизнь

быть тоньше, резче, лучше

all I ever wanted

someday

u will

wake me up in San Francisco

Keep calm

And proud of Buryaad

заряжаюсь энергией

для рывка

я пока не могу писать

для этого надо перестать есть

и что-то еще

впрочем

не важно

скоро все станет на места